Я скучаю по месту, где никогда не была

БЛОК 1 (1) Введение

(2) Личный корпус (3) Медийный корпус (3.1) 1 фильм (3.2) 2 фильм (3.3) 3 фильм

(4) Механизм возникновения тоски (4.1) Утрата места

(5) Визуальный семиотический разбор (5.1) Детство (5.2) Сугробы (5.3) Общность (5.4) Уникальность (5.5) Принадлежность

БЛОК 2 (1) Принадлежность и идентичность

(2) Вывод (3) Источники

Это исследование о местах, которое невозможно вернуть, но которые продолжают жить в памяти так сильно, будто принадлежат нам по праву рождения. В моем случае речь идет о Севере, не географической точкой и не административной зоне, а о пространстве, которое я унаследовала через рассказы и фотографии. Я формулирую главный вопрос работы так: как можно скучать по тому, чего никогда не переживал? Как возникает чувство родины, особенно в пространствах без собственного опыта? Почему образ Севера: холодного, трудного, едва населенного, становится для меня эмоционально ближе, чем реальный город в котором я родилась?

Тоска по «несвоему» месту, распространенный человеческий феномен: мы можем скучать по эпохам, в которых не жили, по детству, которого не было, по идеализированным 90-м или наоборот, по будущему, которое нам обещали фантастические рассказы. Мой же случай конкретен, это Север, не вымышленный, а реальный, тот в котором росли мои родители, но которого больше не существует. Если я поеду туда сейчас, я окажусь не «там»: это уже другое пространство, другая инфраструктура, другие дома, другие люди.

Оставшийся только в памяти других и в тех визуально-эмоциональных фрагментах, которые я превратила в свой личный миф.

Поэтому эта работа о месте, но не о географии, не о климате и не о краеведении. Она о механике возникновения чувства принадлежности к месту, которое ты никогда не переживал телом. О том, как семейная память становится собственной идентичностью. О том, как мифологизация пространства - через кино, визуальную культуру, детские истории формирует ощущение «своего» дома сильнее, чем реальный опыт. О том, как мы конструируем воображаемые территории, чтобы заполнить пустоты в собственной истории.

Моё исследование пытается собрать этот многослойный Север: реальный, утраченный, медийный, мифический и понять, как они накладываются друг на друга, создавая чувство дома, которое держится не на географии, а на памяти, образах и тоске.

Моя мама росла в Новом Уренгое, в Ямало-Ненецком округе в городе на краю карты. Вокруг лесотундра, карликовые березки и вечная мерзлота. Это были 70-е года. Там жизнь всегда ощущалась нелегкой, магазины пустые, продукты ограниченные, многое менялось бартером: “красная икра за банку сгущенки”. Зимой в город могли забрести волки, которые искали еду, тогда для жителей объявлялся домашний режим. Так граница между человеком и природой становилась тонкой и незаметной. Школу бывало закрывали на недели и месяцы, потому что ветер мог сорвать тебя прямо с крыльца, а снег завалить с головой. Мама говорит, что северная буря всегда знала, что человек слабее.

Детство там было другим, ярким, острым. Игры были простые, но каждая становилась приключением. Они прыгали в сугробы со второго этажа, потому что снег лежал высокими стенами. Рыли снежные туннели, длинные подземные города. Иногда солнце не вставало неделями и город погружался в сумерки, а когда появлялось, то катилось по горизонту, словно игрушечное. Такой был мир Севера прошлого. В этих рассказах всегда чувствуется какая-то северная свобода, дикая и практически первобытная. Многие даже не жили в домах, семьи первых горожан, располагались в специальных фургончиках, стоявших на окраине.

Весной город менялся, наступала водная катастрофа. Снега начинали таять и огромные лужи покрывали город. Взрослые и дети строили лодки из листов пенопласта и переплывали их, чтобы добраться до школы или работы. Мама очень любила кататься на таких плотах, она рассказывала, что можно было подплыть к самому подъезду — вода доходила до ступенек. Я нахожу это достаточно забавным, когда город перестает быть твердым и становится жидким. И как-будто такое возможно только там, люди Севера готовы были это принять, мне тяжело представить, что-то подобное в большом городе. Ну и конечно, северное сияние! Видеть северное сияние, как что-то обыденное, это невероятно. Мама говорила, что самое красивое сияние она видела лишь однажды, оно было красного цвета и напоминало купол цирка.

Мамины истории не наполнены жалобами о трудностях, они скорее наследство. Север научил видеть красоту там, где другие увидели бы лишь трудности. Я всегда чувствовала эти рассказы, не как ее прошлое, а как наше общее. Меня притягивало пространство рядом с ледниками, тихое, странное, где человек становится острее и внимательнее.

Чтобы обратиться к образу севера в медийной области, необходимо проанализировать фильмы, в которых север, в принципе, встречается. Я обращусь к 3 фильма, созданным в период с 2007 по 2018, такая выборка освещает взгляды нескольких поколений на идею о севере

Начнем с фильма, который стал частью моей истории и детства «Рождественская история» 2007. В истории героя Николаса я могу найти много параллелей с моим личным ощущением севера, как суровая северная зима, маленькие сообщества, семейные ритуалы и заботы.

Север в фильме существует как пространство из сказки, но не лишенное жестоких жизненных контекстов. Долгие, темные ночи, снег и лед, все работает на ощущение принадлежности к утилитарному сообществу и недоступным тайнам. Присутствует идея о переосмысление среды в общинную форму, заботу, взаимозависимость, дом в условиях изоляции. Все тут воспевает внутреннее тепло на фоне внешнего холода. Так мы видим и как место Лапландия, близка к образу Советского Севера.

Героями место посещено, пережито, однако оно явно имеет черты мифичности и идеализированности. Пространство, где всегда блестит снег, а дома тепло, невзирая на внешнюю стужу. Тоска по месту явно превращается в миф о своем доме. Как бы это не звучало парадоксально, но тут север-это идеал тепла и принадлежности на фоне холода и переносимости.

Север - утопическая родина, где даже холод, есть форма тепла. Здесь реализуется то, что Йи-Фу Туан называл топофилией — эмоциональной привязанностью к месту, возникающей не из обладания, а из чувства узнавания. Место глубоко человечно, не просто пейзаж, а символ внутренней укорененности.

Вторым примером станет фильм «Выжить в Арктике» 2014. Тут мы видим совершенно другой Север: бури, снег, ледяной океан, опасности, дикие животные. Север абсолютно нелюдим, он как стихия, как испытание. Мы сново встречаем образ семьи, дети в поисках отца «мотив поиска». Так Север становится пространством небезопасным, но значимым. Кинематографические приемы, демонстрируют силу и доминацию природы на человеком, складывается ощущение ничтожно малой принадлежности к месту.

Тут не найти комфорта, исключительно место крайности, что снова возвращает к истории моей семьи. Область освоенная «группа смелых людей в снегах». Образ Севера здесь, исключительно пространство возникновения идентичность через отчуждение и испытание, что формирует чувство принадлежности через вызов и преодоление. Здесь проявляется то, что можно назвать рефлексивность ностальгией, которая говорит о невозможности возвращения. Тоска тут не по дому, как месту, а по принадлежности.

Третий фильм «Территория» 2015. Фильм о советской геологоразведке. Мы видим открытые ледники, склоны, безлюдные поля. Человек лишь часть огромной стихии. В таком пространстве только труд становится для героев формой самоидентификации. Север тут не фон, а проект сообщения людей. Север как пространство действия.

Новая мысль, которую можно выделить, это то что герой одержим идеей места, он «знает» его еще до реального опыта. Так мы видим Север родиной, но не по месту рождения, а по выбору труда. Так только от отчасти пережитое физическое, становится идентичностью.