Образ человека в якутской станковой линогравюре 1960-х годов

— Концепция — Принцип рубрикации — Принцип выбора материала и источников

— Человек вне времени  — Олонхо  — Человек традиции

— Саха Сирэ  — Начало человека  — Дело человека  — Человек в думах

— Человек во времени  — Новый порядок  — Война человека

— Заключение — Библиография и источники изображений

Искусство народа саха редко оказывается в центре разговора об отечественной графике — и именно это меня в нём привлекает. За одно десятилетие якутские художники создали то, чего прежде не существовало: самобытный визуальный язык для культуры, веками жившей только в устной традиции, орнаменте и резьбе.

С приходом ХХ века, а конкретно его второй половины, открывается новая страница в истории изобразительного искусства Якутии. Молодые художники, только вернувшиеся из столичных академий, привезли с собой не только профессиональную школу, но и вопрос: как говорить о своей культуре языком современной графики?

Как отмечает искусствовед Г. Г. Неустроева, именно тогда якутский эстамп приобрёл масштаб международного культурного события, а его создатели определили направление, характер и темп развития национальной школы графики [1].

Новый визуальный язык вписался в контекст многонационального советского искусства, сохранив при этом самобытность, отличную от других художественных школ. Особенность «якутского стиля» держалась на двух началах: формальном — суровый стиль с его крупным силуэтом и контрастом; содержательном — эпическое мироощущение и связь с народной традицией.

Однако в центре моего внимания находится прежде всего главный герой якутской линогравюры 1960-х годов. Почти каждый лист строится вокруг человеческого присутствия: через него зритель входит и в пространство олонхо, и в сцены повседневной жизни, и в исторические сюжеты. Поэтому ключевым становится вопрос о том, каким художники видели своего героя и какими пластическими средствами создавали его визуальный тип.

Моя гипотеза состоит в том, что якутская линогравюра конструировала человеческий образ через три устойчивых приёма: укрупнение фигуры, контраст чёрного и белого как способ выделения человека из среды, и помещение его в пространство без конкретного времени и места.

Именно эти принципы сложились в единый графический канон — до поколения шестидесятников ничего подобного в якутском искусстве не существовало. Монументальность и эпическая укоренённость проникали даже в бытовые и исторические сюжеты. Эта тенденция прослеживается от художника к художнику: мастер по дереву и герой войны существовали в листе по тем же визуальным законам, что и богатырь народного эпоса.

Особенно это видно в работах разных периодов Валериана Васильева. Персонажи менялись, однако пластическое решение оставалось почти неизменным. В этом, пожалуй, и заключается одна из главных особенностей якутской линогравюры 1960-х годов как художественного феномена.

Исследование выстроено по трём разделам, каждый из которых соответствует отдельному типу человека: человек эпоса и обряда, человек повседневности, человек исторической памяти. Каждый раздел делится на подразделы по конкретным сюжетам. Например, внутри раздела человека повседневности отдельно рассматриваются детство, труд и человек в момент покоя и внутреннего сосредоточения. Внутри каждого подраздела сопоставляются работы разных художников на одну тему — это позволяет увидеть, как единый графический канон работает с разным содержанием.

Для работы я выбирала станковые линогравюры якутских художников 1960-х годов, где человек занимает центральное место в композиции листа. В корпус вошли как широко известные серии, так и менее изученные работы. Выбор ограничен именно линогравюрой: в отличие от офорта и литографии, эта техника была главной в 1960-е и наиболее полно отражает визуальный язык эпохи.

Основу источников составляют искусствоведческие работы по якутской графике 1960-х годов. Для понимания образного строя олонхо и традиционных представлений о человеке обращалась к фольклористическим и культурологическим изданиям. Дополнительной опорой послужили материалы Национального художественного музея Республики Саха (Якутия) — научные тексты и каталоги фондовых коллекций.

Олонхо — якутский героический эпос, на протяжении веков существовавший преимущественно в устной традиции. Сказители-олонхосуты пели его без музыкального сопровождения, иногда несколько суток подряд.

Плоскостная природа линогравюры способствовала типизации образа: фигура теряла психологическую конкретность и приобретала характер знака или архетипа. Крупный формат придавал человеку тот космический масштаб, которого требовал эпос.

Например, богатырь в олонхо — не обычный герой, а существо между мирами. Однако художник изображает его через человеческую фигуру, строя визуальный образ эпического идеала: каким должен быть человек саха в космическом измерении.

Первый лист представляет архетип эпического богатыря. Его облик намеренно лишён портретных деталей, а тело воина и коня покрыто почти единым орнаментальным штрихом. Такой приём связывает фигуры с окружающей средой и делает их частью общего эпического пространства. Зритель наблюдает не конкретного человека, а обобщённый образ воина.

Во втором листе место героя занимает его противоположность — богатырь Нижнего мира, абаасы. Человеческие очертания ещё сохраняются, но только как основа силуэта. Фигура теряет телесную устойчивость и почти растворяется в чёрном пятне.

Финальный лист устроен иначе. Невеста и жених стоят фронтально и почти симметрично. Декоративная среда уже не сливается с их фигурами, а выстраивается вокруг них как фон. Лилия в руках девушки вводит мотив цветения и продолжения жизни. Задача декортивных орнаментальных элементов — создать ощущение гармоничного, упорядоченного мира.

У Сивцева эпический герой решён по-другому. В центре листов оказывается олонхосут — живой человек с узнаваемым лицом, позой, ощутимым физическим присутствием. Густая штриховка и мягкие тональные переходы дают фигуре объём, поэтому сказитель воспринимается почти портретно.

На фоне разворачиваются сюжеты олонхо, показанные более редким штрихом. Эпические сцены возникают позади главных героев как видения или воспоминания, лишённые пространственной конкретности.

Через это соотношение график строит образ человека как носителя традиции. Живой и конкретный, он несёт в себе вневременное и служит нашим проводником в сказочный мир.

Серия Карамзина предлагает третью модель эпического героя. Художник строит фигуры через силуэт и декоративное заполнение поверхности, поэтому они показаны плоскостно и лишены объёма. Персонажи приобретают характер архетипов — богатырь, красавица и родоначальники узнаются прежде всего через свою роль.

В отличие от Васильева, где герой растворён в космосе олонхо, и от Сивцева, где он сохраняет телесность и конкретность, у Карамзина персонаж становится коллективным образом народной памяти. Его значение определяется устойчивой ролью внутри эпического мира.

Во всех трёх сериях личное начало уступает эпическому: персонажи являются носителями общего мифологического порядка.

В отличие от олонхо, разворачивающего эпическое повествование, народная песня сосредоточена на отдельном ритуальном моменте. Она неотделима от обряда: звучит на летнем празднике Ысыахе, при сватовстве или встрече гостя, каждый раз в конкретном ритуальном контексте.

У Карамзина народная песня, как и олонхо, уводит изображение от бытовой конкретики. Фигуры лишены портретных черт, пространство намеренно уплощено, детали подчинены орнаментальному ритму. Невеста, жених и гость приобретают характер устойчивых ролевых типов. Вокруг них возникает насыщенная символическая среда с традиционными атрибутами. Предметы дополняют сцену и задают её ритуальный смысл. В рамках исследования, мы не будем уходить глубоко в эти детали. Условность композиции и ритмическое повторение силуэтов придают персонажам обрядовую значимость.

Цикл «Старые якутские мастера» (1967) строит образ человека через телесность и связь с традицией. В первом листе крупный объёмный профиль соседствует с мировым древом, решённым орнаментально и плоскостно. Контраст значим: человек конкретен и физически ощутим, традиционный символ — декоративен и условен.

Во втором и третьем листах связь с традицией раскрывается через ремесло. Густой тональный штрих создаёт объём и динамику тела. В «Сардаане» мастер сидит в задумчивости, держа в руке цветок сардааны. Якутская лилия и созданный им чорон существуют рядом: природная форма и рукотворная.

В третьем листе двое склонились над чороном вместе. Так передача умения становится центральным образом.

Афанасий Мунхалов также изображает олонхосута, однако не как эпического сказителя, а как хранителя культурного уклада. Его фигура занимает правый угол листа и уступает в масштабе чоронам — символам изобилия, счастья и богатства. Герой здесь включён в сказочное пространство и существует как часть общего порядка.

Рассматривая образ человека в эпосе и обрядовой культуре, можно заключить: в обоих случаях личное начало отступает перед коллективным и мифологическим. В эпосе герой определяется через свою роль — богатыря, сказителя или родоначальника, а в ритуальных сюжетах — через принадлежность к обряду, ремеслу и традиционному укладу жизни.