«Ради своего искусства и моих близких я с радостью претерплю до конца!» — Эгон Шиле [7]
Эгон Шиле «Автопортрет с павлиньим жилетом». Фрагмент (1911)
Концепция
Вена на рубеже веков — это не просто столица угасающей империи, а, по меткому выражению Г. Броха «веселый апокалипсис». [4] В этом пространстве парадокса парадный блеск, строгая католическая мораль и высокие требования к воспитанию соседствовали с разлагающейся социальной изнанкой.
Вена начала ХХ века была пропитана ханжеской атмосферой: публичное осуждение любых проявлений сексуальности, которая считалась «стихийным, а потому тревожным явлением» [8], которое шло вразрез буржуазному «приличию» [8], парадоксальным образом уживалось с процветающей проституцией, кабаре и «закрытыми домами» [8]. Именно в этом социальном вакууме, где за безупречными фасадами скрывалась подавленная человеческая природа, рождался психоанализ Зигмунда Фрейда. Его идеи о бессознательном и лицемерно подавляемом эротизме стали не просто научной теорией, а ментальной картой для нового поколения художников, одним из ярчайших представителей которых стал Эгон Шиле. Однако для Шиле исследование человеческой природы носило не только общесоциальный, но и глубоко личный характер. Трагические событие биографии — преждевременная смерть отца от прогрессивного паралича, недостаток материнской любви и поддержки, а также последующее тюремное заключение по обвинению «в безнравственности и соблазнении несовершеннолетнего» [7] — превратили его творчество в инструмент сублимации боли. Личные потрясения отразились на его работах не как биографические иллюстрации, а как фундамент для поиска нового способа существования в искусстве.
В центре творчества молодого австрийского художника стоит фундаментальный разрыв с традицией венского модерна и подходом его наставника, Густава Климта. Для Климта тело оставалось объектом декоративного поклонения, заключенным в золотую клетку орнамента. В его работах нагота сакральна, она защищена эстетизмом и чувственной текучестью линий.
Шиле в свою очередь совершает радикальный акт «сдирания кожи». Он отказывается от декоративности, оставляя тело беззащитным перед лицом экзистенциального ужаса.
Катализатором окончательного распада классической телесности стала Первая мировая война. Глобальная катастрофа 1914 года превратила эстетический бунт и поиск нового визуального языка в хронику коллективной травмы. Война показала хрупкость человеческой жизни, буквально фрагментировав представление о теле как о чем-то цельном и незыблемом. У Шиле эта фрагментация достигает апогея: его автопортреты — театр телесности, где суставы вывернуты под неестественными углами, а конечности кажутся непропорциональными, как бы ампутированными пространством холста.
Данное исследование посвящено тому, как через искажение анатомической нормы Шиле создает новый визуальный язык— язык обнаженного нерва, предвосхитивший искусство перформанса и телесные практики второй половины столетия.
Рубрикация
- Концепция
- Ломаный контур
- Поза
- Тело в вакууме
- Палитра. Психосоматика красного
- Двойной автопортрет
- Заключение
Ломаный контур
Если в классическом рисунке контур — это граница, отделяющая тело от пространства, то у Эгона Шиле линия становится инструментом давления. Она не просто описывает форму, она ее «истязает», задает общее напряженное настроение, драматургию масс.
Эгон Шиле «Автопортрет с физалисом» (1912)
Обратимся к «Автопортрету с физалисом». Зритель невольно обращает внимание на линию плеч и наклон головы: контур здесь не плавный, он состоит из резких, почти царапающих штрихов, что является характерной чертой произведений Шиле. Очертания волос и челюсти подчеркнуто жесткие. Такой рубленный, колкий контур создает эффект скрытого электрического напряжения, тело будто вибрирует от невозможности удержать внутри себя психическую энергию. Физалис на фоне лишь подчеркивает хрупкость состояния: его тонкие стебли рифмуются с нервными линиями фигуры художника.
Эгон Шиле «Шиле с обнаженной натурщицей перед зеркалом» (1910)
Одной из причин специфической пластики контура Шиле был его метод работы: во время процесса рисования глаза мастера были неотрывно прикованы к модели, а рука двигалась по бумаге почти автономно. Этот подход исключал рациональное исправление рисунка, что позволяло достоверно передать тремор, импульс, напряжение. Таким образом, контур становится не описанием формы, а кардиограммой состояния художника в момент рисования.
Рисунок «Шиле с натурщицей перед зеркалом» не только наглядно показывает описанный выше способ работы, но и утверждает зеркало как соавтора и специфическое пространство взгляда.
Действительно, зеркало в мастерской художника было не инструментом самолюбования, а «хирургическим столом», который позволял Эгону Шиле объективизировать свое тело, превращать его в «чужое».
Эгон Шиле «Обнаженный автопортрет, гримасничающий» (1910)
На рисунке «Обнаженный автопортрет, гримасничающий» деформация достигает предела: прерывистая линия, которая то исчезает, то становится жирной и агрессивной фиксирует внутреннюю пульсацию тела. Контур ребер подчеркнут так, будто кожа истончилась до предела, а выпирающие ключицы и впалый живот свидетельствуют о внутреннем надломе художника. Автопортрет открывает перспективу, с которой Эгон Шиле видел собственное живое тело: он смотрит бесстрастно, вместе с выступающими костями обнажая внутреннюю уязвимость и абсолютную беззащитность.
Поза
Еще одной важной составляющей визуального языка Шиле является жест. Художник не просто фиксирует позу, он конструирует ее, намеренно нарушая анатомическую логику ради достижения эмоционального напряжения.
Эгон Шиле «Автопортрет с растопыренными пальцами» (1911)
На «Автопортрете с растопыренными пальцами» конечности кажутся длиннее нормы, они сухи и костлявы. Фаланги подчеркнуты темными акцентами, за счет чего они становятся похожими на когти. В своих работах Шиле наделяет руки способностью говорить. Часто именно они обнажают то, о чем молчит лицо, становясь своего рода связующим между внешним и подсознательным. На рассматриваемом произведении тело Шиле сильно истощено и слегка развернуто, его левое плечо высоко поднято, будто он пытается защититься или отгородиться от внешнего мира. Шиле мучительно ищет границы собственного «Я», что-то большее, чем социальную роль, которая в Вене ХХ века значила все, и использует деформацию, чтобы добиться подлинности самоощущения.
Художник дает зрителю понять: его суть не в стабильной форме и лаконичных пропорциях, а в постоянных изменениях и внутреннем треморе.
Эгон Шиле «Автопортрет с поднятым голым плечом» (1912)
Эгон Шиле — мастер острой пластики, он сознательно избегает мягких переходов, превращая тело в совокупность углов. «Автопортрет с поднятым голым плечом» мгновенно приковывает взгляд зрителя к правому плечу, которое вздернуто настолько неестественно высоко, что буквально подпирает челюсть. Такое положение тела создает эффект удушья или зажима, голова кажется приклеенной к плечевому поясу. Левое плечо, напротив, опущено, почти утоплено в фоне, из-за чего грудная клетка выгляди скошенной. Таким образом Шиле показывает себя «схлопнутым», лишенным внутреннего объема. Ключица же прорисована резкой, темной, почти прямой линией, которая выступает как жесткая распорка, удерживающая конструкцию тела. На этом полотне хорошо прослеживается конфликт уязвимости и защиты, характерный для многих произведений художника. Он постоянно балансирует между желанием обнажиться (исповедаться) и необходимостью защититься от враждебного мира. Так плечо превращается в костный щит, ломкий контур которого подчеркивает внутреннюю хрупкость. Все эти детали были необходимы художнику, ищущему ответ на вопрос: как сохранить себя, оставаясь открытым?
Значительную роль в творчестве Эгона Шиле сыграла психиатрия.
Поль-Мари-Леон Ренард «Истерические зевки». Фрагмент (1890) Эгон Шиле «Автопортрет с гримасой» (1910)
Художник был глубоко впечатлен фотографиями пациентов клиники Сальпетриер в Париже. В припадках больных он нашел радикальную искренность. Отсюда рождаются судорожное сведение пальцев, кажущиеся неестественными гримасы и ломаные позы. Неслучайно художник изображает себя именно так. Острый угол — это всегда конфликт. Рисуя себя угловатым, скрюченным, Шиле подчеркивает свою несовместимость с окружающим миром. Такой визуальный язык можно назвать пластикой неудобства: зрителю физически больно смотреть на изломанные конечности, спазматические выражения лица.
