Нигредо. Метаюзинг и хаотехника

Близкую к нашим UX-ситуационистским грёзам логику деконструкции мы обнаруживаем в концепции метагейминга, разработанной Стефани Болук и Патриком ЛеМью. Для них видеоигра — это не замкнутый в себе продукт, а пористая онтологическая территория, способная к метаморфозам через практики «неправильного играния» вне предзаданного разработчиками опыта (сюда относятся, например, спидран — взлом механики игры, чтобы пройти её невероятно быстро; моддинг — создание альтернативных версий игровых миров, машинима — использование игрового движка для создания кино и т. д.). Игра, задуманная как машина производства консистентного игрового опыта, превращается в материал для создания множественных мета-игр, подрывая тем самым «власть видеоигр как объектов с чётким авторством, упакованных продуктов, интеллектуальной собственности и закопирайченного кода».

Но не только игровой — любой интерфейс может разомкнуться, превратившись в поле потенциальностей, материал для трансформаций и реинтерпретаций. Поэтому вместо слова «метагейминг» мы будем говорить «метаюзинг». Используемый нструмент (игра, приложение, интерфейс) одновременно интенционально прозрачен (zuhanden) и материально непрозрачен (vorhanden). Интерференция этих модусов образует продуктивное напряжение, высвобождающее имманентные потенции программного продукта. Метаюзинг как философская практика обнажает то, что можно назвать «экзистенциальной избыточностью интерфейса» — его способность всегда быть чем-то большим, чем предполагал создатель, шизоаналитически актуализируя то, что было вытеснено при его проектировании в область виртуального — в «бессознательное» дизайна.

Профессиональная конвенция в цеху UX/UI-дизайнеров состоит в том, что интерфейс — это прозрачная zero-design поверхность, на которой начинается преобразование намерения пользователя в желаемый результат. Zero-design — термин, который приписывают Джонантану Айву, бывшему главному дизайнеру Apple, и означает он, в принципе, то же самое, что и хайдегерровская Zuhandenheit (готовность к использованию): когда мы запускаем на смартфоне приложение Calculator, мы не должны мыслить это в категориях приложений и их интерфейсов — смартфон просто превращается в калькулятор в наших руках.

Гонконгский философ Юк Хуэй в работе «Рекурсивность и контингентность» отмечает, что взаимодействие с интерфейсом это всегда рекурсивный процесс, где пользователь влияет на систему, а система влияет на пользователя — в акционалистском дискурсе, как мы знаем из главы «<a href-"https://mediiia.com/project/ae9001b35bd8451ba8e171efaeb53e36">Уроборос Клейна», этому соответствует концепция «обратного делегирования».

Если интерфейс и пользователь (и все остальные объекты) образуют систему взаимного становления, то в каких онтологических горизонтах разворачивается эта диалектика? Хуэй предлагает концептуальную рамку, позволяющую помыслить интерфейс не только как технический объект, но и как космотехническое событие, изменяющее само понимание человеческого.

Для этого Хуэй вводит два важных концепта — рекурсивность и контингентность — которые могут помочь и нашему анарх-акторного проектированию.

Говоря о рекурсивности, Хуэй имеет в виду примерно то же, о чем пишет Энн-Мари Уиллис — фундаментальную структуру отношений между объектами, порождающими и трансформирующими друг друга в процессе взаимодействия (точнее, снова воспользуемся термином Карен Барад, в процессе интра-акции). Рекурсивность превращает интерфейс в самоорганизующуюся систему, которая не имеет прагматики, навязанной извне. Вместо того чтобы стремиться к прозрачности вплоть до исчезновения, интерфейс пребывает в нелинейном становлениии, когда каждое взаимодействие модифицирует его и одновременно меняет восприятие и поведение пользователя. Например, интерфейс Instagram (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской в РФ), предназначенный для обмена фотографиями, породил спонтанные практики сторителлинга и перформативных презентаций персональной идентичности.

Рекурсивность у Хуэя — это то, что характеризует любые отношения между техническим и органическим, искусственным и естественным: совместное циклическое погружение человека и технологии в процесс, который Хуэй, вслед за Симондоном, называет «трансиндивидуацией» — становлением, в котором ни дизайнер, ни пользователь, ни система, ни художник, ни произведение, ни зритель не предшествуют друг другу, но совместно возникают в рекурсивном цикле взаимного определения:

Художника можно при желании заменить здесь на философа, учителя или инженера, поскольку художник — это просто пример. Художник не тот, кто создает произведение, соответствующее вкусу, а тот, кто способен, будучи за него ответственным, создавать контур, позволяющий состояться трансиндивидуации в пространстве между Я и мы благодаря чувственному, экстериоризированному в форме произведения искусства (или компьютерной программы, которая может писаться так же, как книга). Благодаря произведению искусства устанавливается рекурсивность, составляющая самопознание, ориентированное на цель, хотя эта конечная цель остается таин ственной, что определяет своего рода мистагогию, или целесообразность без цели.

И под словом «мы» тут можно подразумевать вообще всё — всех акторов мира.

Понятие контингентности (от латинского contingentia — возможность, случайность, случайное стечение обстоятельств) вообще-то является одним из ключевых в современной философии, особенно в контексте спекулятивного реализма и связанных с ним направлений. Контингентным называется то, что не необходимо, что могло бы быть другим, существовать иначе, или вовсе не быть и не существовать — потому что для того нет никаких универсальных оснований.

Для Хайдеггера контингентность обнаруживается через фундаментальный опыт тревоги и ужаса в момент, когда привычная структура бытия теряет устойчивость: человек «брошен в мир», где его присутствие (Dasein) определяется фундаментальной неустранимой неопределённостью перед лицом бытия и ничто.

Грэм Харман и другие представители ООО (например, Леви Брайант) говорят, что мир состоит из объектов, которые независимы друг от друга и вступают в отношения контингентным образом без какого-либо заранее заданного предписания, сохраняя при этом некоторую скрытую сущность, не сводимую к отношениям. Их взаимодействия всегда обладают непредсказуемостью и эмергентностью, которые и составляют онтологическую природу реальности.

Для Бруно Латура контингентность имманентна любой социально-технической системе, которая непрестанно пересобирается сообразно неопределённой динамике связей между акторами (людьми, вещами, технологиями, идеями).

Тим Ингольд говорит о контингентности, описывая формирование вещей через переплетение линий, в которых «материалы и силы Космоса смешиваются и сливаются друг с другом».

У Делёза и Гваттари контингентность — это ключевая характеристика таких открытых конфигураций, как ризома или складка.

В целом нам кажется удачной идея переводить «контингентность» как «неподзаконность», то есть отказ подчиняться заранее установленному закону (алгоритму, правилу, причине, логике, структуре, предписанию, целеполаганию и так далее).

Контингентность, о которой говорит Хуэй, связана с поведением технических систем в условиях непредсказуемости: в точке встречи с непредвиденным событием (инициированным, например, пользователем, но не обязательно) возникает неопределённость, которая требует решений вне алгоритма. Это и есть момент контингентности — разрыв между заранее предопределённой функциональностью и живой реакцией акторов системы. По сути, техническая контингентность производит новые способы существования цифровых объектов.

Например, рекомендательные алгоритмы соцсетей перестраивают пользовательские предпочтения рекурсивно: система подстраивается под пользователя, затем пользователь вынужден подстраиваться под систему, меняя свои когнитивные и поведенческие модели, — и тогда новый опыт формируется уже контингентностью: алгоритмы адаптации контента отвечают не на жёстко запрограммированные запросы, а на непредвиденные действия пользователя. Когда пользователь обращается к контенту, кардинально отличающемуся от его прежних предпочтений (скажем, случайно просмотренный видеоролик на совершенно новую тему), алгоритм немедленно реагирует, предлагая всё больше и больше контента нового сорта. «Пузырь», в котором пользователь томился ранее, лопается, и информационный рацион его порой обновляется полностью.

Иногда контингентность проявляется как продуктивное несовершенство, как ошибка, ставшая смыслом. В главе «Интерфейс: тёмная тема» мы довольно подробно разбирали феноменологию глитча (сбоя) и пришли к выводу, что в такие моменты частично обнажается тайная внутренняя реальность цифровой системы.

В главе «Уроборос Клейна» мы говорили о том, что система интра-акций по меньшей мере трояка: в треугольнике «система — пользователь — разработчик» каждая из вершин влияет на две других. Интерфейс перестаёт быть исключительно продуктом — он сам становится нечеловеком-дизайнером, а пользователь, в свою очередь, оказывается спроектированным тем, что собирался использовать. Кроме того, мы говорили о том, что в эти отношения так или иначе вовлечены вообще все объекты.

В этих петлях мы и обнаруживаем настоящий смысл nigredo-дизайна: дизайнер не создаёт интерфейс ex nihilo, а позволяет тому самостоятельно развиться в акте совместного рекурсивного становления. Тёмный интерфейс всегда переписывает себя заново в каждом акте взаимодействия, и его подлинная эстетика раскрывается не в безупречном функционировании, а в умении интегрировать рекурсивность и контингентность.

Опираясь на органологию Жильбера Симондона и Бернара Стиглера, где техника понимается как продолжение органов человека, Хуэй говорит об экзорганизме — выходе технологии за пределы индивидуального тела, когда техника перестаёт быть просто инструментом и становится тем, что формирует новые типы субъектности. Это, безусловно, радикализация : если для традиционной органологии технические устройства — лишь протезы, то экзорганология обнаруживает в них самостоятельных акторов.

Экзорганизм — это не просто набор внешних устройств, облегчающих жизнь пользователя (смартфоны, умные часы, алгоритмы социальных сетей). Это живой, динамический ансамбль, рекурсивно переписывающий человеческие поведенческие и когнитивные паттерны и определяющий новые типы субъективности. Мы уже давно буквально воспринимаем, действуем и даже мыслим нашими гаджетами, и без них человек оказывается не просто слаб, но и социально, и экзистенциально, и онтологически неполон.

Развивая органологию Стиглера, Хуэй утверждает, что техника теперь — это поистине «протез бытия», активно конституирующий личность, её идентичность и восприятие: социальные сети и рекомендательные системы не только влияют на наше поведение в сети, но и меняют наше само-осознание, фактически встраиваясь в наши экзистенциальные структуры. Экзорганизм оказывается пространством трансиндивидуации, где техническое и человеческое неразделимы, где невозможно отделить субъекта от его инструментов. Человек расширяется до масштабов планеты, делаясь частью глобального экзорганизма, переопределяющего границы человеческого и нечеловеческого.