Костюм как политический язык: мимикрия и идентичность в Японии эпохи Мэйдзи

Рубрикатор:


[1] Концепция [2] Исторический контекст [3] Мимикрия костюма как дипломатия [4] Присоединение города и улиц [5] Обратное движение: мимикрия западной стороны союза [6] Сравнение кейсов коллониальной мимикрии: тот же процесс, другие условия [7] Вывод

Реставрация Мэйдзи 1868 года стала одним из наиболее радикальных культурных переломов в истории “незападного” мира: за несколько десятилетий Япония сознательно переняла западный костюм как государственную норму без колониального давления и военного поражения, исключительно как политическую стратегию.

Именно эта добровольность делает японский случай концептуально уникальным. В большинстве “незападных” обществ XIX века смена костюма была навязана извне — она сопровождалась завоеванием, миссионерством или же административным принуждением. Япония же фактически выбрала западный костюм сама, и это меняет всё: здесь нет жертвы и нет агрессора, есть только субъект, который принимает стратегическое решение говорить на чужом визуальном языке.

Гипотеза данного исследования состоит в том, что, в отличие от мимикрии, заданной принуждением, добровольная мимикрия не приводит к замещению идентичности и порождает продуктивное напряжение между двумя визуальными кодами. В рассматриваемом кейсе западный костюм не вытесняет японский, а создаёт для него новый контекст: кимоно становится символом именно тогда, когда рядом появляется альтернатива. Традиционный костюм перестаёт быть просто одеждой и превращается в высказывание, осознанный выбор в ситуации, когда сам выбор впервые становится возможным. Именно это превращение из повседневности в манифест и является главным предметом рассмотрения.

Исследование разделено на шесть частей, выстроенных не хронологически, а по типу взаимодействия между двумя национальными кодами. Временным диапазоном для рассмотрения станет период с 1868 по 1912 год, начиная с запуска процесса реставрации. Именно тогда процесс “вестернизации” костюма прошёл полный цикл: от государственного декрета до органичной нормы.

В 1853 году американские военные корабли коммодора Мэттью Перри вошли в японские воды и потребовали открыть страну для торговли. Япония, более двухсот лет жившая в политике сакоку (добровольной изоляции от внешнего мира), оказалась перед выбором: закрыться и ждать судьбы Китая, уже ослабленного Опиумными войнами, или найти способ говорить с Западом на его собственном языке. Реставрация Мэйдзи 1868 года стала ответом на этот вопрос, и костюм оказался одним из первых и наиболее наглядных инструментов нового политического курса.

Логика была прямолинейной: чтобы Запад признал Японию равной, Япония должна была выглядеть западной. Однако здесь возникало принципиальное условие: для сотрудничества на равных стране надо было не стать новым колониальным владением будущего союзника, а гибко внедрить визуальный код и идентичность Америки в свою собственную как самовольный гостеприимный жест. Уже в 1871 году государственным чиновникам предписывалось носить западный костюм на официальных мероприятиях, а в 1872 году вышел указ о переходе армии и флота на европейский мундир. Визуальное сходство с западными державами было частью дипломатической стратеги и прямой демонстрацией того, что Япония способна играть по правилам современного мира.

Именно здесь японский случай вступает в сложный диалог с теорией колониальной мимикрии Хоми Бхабха. В своём эссе «Of Mimicry and Man» (1984) Бхабха описывает мимикрию как структурный феномен колониальной власти: колонизированный вынужден подражать колонизатору, однако никогда не достигает полного уподобления — он должен быть похожим, но не идентичным. Эта неполная копия, по Бхабха, подрывает авторитет оригинала: когда колонизированный надевает костюм колонизатора, он обнажает, что и сам «оригинал» является не более, чем конструктом.

Два официальных портрета императора Мэйдзи — в традиционном придворном одеянии и в западном военном мундире — существовали одновременно и использовались параллельно в зависимости от адресата: первый обращался к японскому народу, второй предназначался для западных дипломатов. Это два наглядных равноправных высказывания одного субъекта, каждое из которых было абсолютно искренним в своём контексте.

Именно поэтому имеет смысл рассматривать японскую мимикрию эпохи Мэйдзи не как подражание в смысле Бхабха, а как суверенную стратегию расширения идентичности: западный костюм не замещал японский визуальный язык, а становился его новым диалектом.

Расследование мы начнём с наиболее «чистой» формы смешения двух визуальных кодов — официального государственного костюма, где мимикрия была наиболее сознательной.

В 1872 году японское правительство издало указ о введении европейского платья в качестве официального для всех государственных церемоний. Как уже упоминалось, это был не эстетический выбор, а политический акт, оформленный через ткань, крой и силуэт. Западный костюм должен был сигнализировать западным державам: Япония — современное государство, с которым можно вести переговоры на равных.

И именно здесь проявляется первое, почти незаметное присутствие японского. Вышивка выполнена шёлковыми нитями по всему шлейфу в технике, характерной для японского придворного текстиля, а мотив хризантемы как императорского символа Японии присутствовал в народном костюме уже тысячелетие. Силуэт, при этом, остается западным, но материал — японского производства. Символика тоже ярко поддерживает японские устои. Платье предположительно произведено внутри страны, что само по себе показательно, и означало, что японские мастерские освоили европейскую конструкцию лифа достаточно, чтобы больше не зависеть от иностранных портных.

Также красноречив в этом отношении другой артефакт — придворное платье Ясуко Мори. Лиф и шлейф выполнены из брокада Нисидзин, знаменитой киотской шёлкоткацкой мастерской, работавшей с узорным шёлком с периода Хэйан с традиционной японской символикой пионов. Но это платье было сшито британской портнихой миссис Винсент, владевшей ателье в иностранном квартале Иокогамы. На подкладке лифа сохранился её именной ярлык.

Это гибридный артефакт в буквальном смысле: японская ткань встречается с европейской конструкцей и британскими руками мастера. Именно такие объекты делают видимым то, что обычно остаётся скрытым: мимикрия не была однонаправленной — она порождала предметы, в которых две системы существовали одновременно, не противореча друг другу.

На уровне мужского официального костюма та же логика работала через военный мундир. Мундир кавалерийского офицера японской императорской армии эпохи Мэйдзи воспроизводит западный военный силуэт с педантичной точностью благодаря двубортному доломана из шерстяного сукна с двумя рядами латунных пуговиц, прямым рейтузам с алыми лампасами, кожаным сапогам со шпорами и эполетами. Сам крой принципиально отличается от традиционного японского костюма. Здесь классическое хаори, как и принято, строится из прямых прямоугольных полотнищ без единого изогнутого среза, где форма создаётся драпировкой, а не конструкцией. Однако военный мундир потребовал совершенно иной логики в виде, например, объёмного приталенного кроя, вытачек, жёсткой подкладки и конструктивного плечевого шва. Японские портные освоили эту технологию в течение нескольких лет после указа 1872 года.