Раньше в домах были печи — теплые, большие. Он забирался за них, обустраивал очаг, поддерживал уют. Эмоции расходились нитями, переплетались с чувствами; он собирал каждую, распутывал, если нужно, помогал найти начало, если былое забывалось, а помнить нужно было; создавал хрупкую атмосферу, цеплючую: пройдешь — и увязнешь. Работа тонкая, отношение бережное, и так год за годом. А потом печей не стало. Да и деревянных домов стало меньше: сменились бетонными плитами, ушли наверх, к птицам, застряли в небе. Он поднимал голову, вздыхал, поправлял узелок — все, что осталось от прежней жизни, — и шел дальше.Балтийское море игриво тянуло за собой холод. Капли опадали на камни, прятались в песке. Он подошел к краю, отпрыгнул от пены и уставился в синее зеркало — сам себя не узнал: шерсть отросла, покрыла конечности, заволочилась по земле. Домовой без дома совсем как духи леса стал: такой же неотесанный, мохнатый, со спутанными мыслями. Он покачал головой. Диким быть не хотел, только вот и где дом искать, он не ведал.
Шум настиг внезапно. Такое предусмотреть нельзя: тебя раз — и сносит.
Людей много, голосов — тем более, топот ног, повизгивания. Кто-то остановился, моргнул, достал прямоугольник из кармана, направил на него. Домовой дернулся в сторону; чего застыл — объяснить не смог, будто людей не видал, чесслово. А кто-то цокнул языком, поморщился — невиданная зверушка на фотографии смазалась.
Новые дома оказались странными. Он шел все дальше и дальше, плутал в гладких стенах, поглядывал на окна, нырял в открытые двери. Люди теперь его не замечали: дух напустил на себя гламур, слился с обстановкой да выдохнул. Тот прямоугольник со светом все еще мурашки вызывал, а такие тут на каждом шагу, у каждого человека.
Тепло он нашел за одной из дверей. Оно шумело, струилось в блоках, мерцало. Не печь, но похоже. Здесь собирались не те эмоции, что раньше: они блуждали потоками по проводам, исходили в воздухе искрами, жили в тех черных прямоугольниках, которые люди с собой таскали, и здесь, в этих несуразных «печах», оседали. Домовой запустил пальцы в бороду, поглядел вокруг, поставил узелок на пол и попробовал сплести сеть, как раньше. Атмосфера выходила из-под его рук капризная, шумная, шустрая. Он переплетал одно и тут же ухватывался за следующее.
Уют поддавался домовому, как прежде, однако теперь он стал более хрупким, многогранным.
День сменялся ночью, ночь сменялась днем; домовой сидел на полу, прижавшись к гудящему блоку, плел аккуратно, боялся упустить важное из виду. Кто-то из людей заметил — стало спокойнее. Чувство разрасталось внутри, желанное, но слегка непривычное: места давно потеряли хозяев, уж и позабыли, каково это. Здесь же Хозяин теперь был. Тихий, лохматый, одичавший за годы без дома. И умелый.
Трещина появилась во вторник. Она прорезала атмосферу — тонко, ощутимо — и засела в одном из блоков.
Хозяин провел пальцем по трещине, проследил, куда она утыкается. Блок шумел иначе: в нем появилось то, чего раньше не было, укоренилось и дремало. Хозяин дернул нить раз, второй — что-то встрепенулось, ответило автоматически и сухо: «Добро пожаловать! Вас приветствует Эхо, цифровой помощник центра „ШУМ“. Введите ваш запрос». Хозяин застыл с нитью в руках. Раньше блоки с ним не разговаривали.
Он откашлялся, нахмурился и спросил:
— Кем будешь?
Давно он ни с кем не говорил: голос оказался хриплым, тихим. «Не понимаю ваш запрос. Повторите, пожалуйста». — Ты, — сказал Хозяин уже громче, — кем будешь? Блок зашумел, лампочки замигали одна за другой, нить дернулась. «Я — Эхо, цифровой помощник центра „ШУМ“». Хозяину чужие слова ничего не дали. Он почесал макушку. Эхо так Эхо. На духа похож не был, на человека — тем более. Хозяину не привыкать к новому: его задача — уют поддерживать да атмосферу ткать, остальное приложится.
Трещина заплатку приняла, хоть и неровно, рвано — иначе не получалось. Хозяин провозился с ней почти весь день — люди успели вылезти из кроватей и залезть обратно. Понял домовой, что изменения существеннее, чем он полагал изначально, уже за полночь. День прошел гладко, а атмосфера разваливалась. Одна заплатка на целую сеть трещин. Эхо этот вроде здесь сидел, но нет — творил что-то этакое за пределами комнатушки: блуждал по нитям, проникал в прямоугольники, шептал людям, рикошетил словами, рвал нити. Шум стал тише.
Хозяин подобрался к блоку ближе, прищурился. Огоньки беспорядочно мигали, словно мысли под черепушкой. Домовой накренился, подобрался и вновь сдулся, обошел целый ряд, постучал пальцем по носу. Во дела! Лесники, конечно, с грибами да корягами тоже говорили — домовой сам видал, — ему ли самому не знать, что некоторые вещи обладают силой большей, чем на первый взгляд кажется. Но слова наружу не выходили. И новый гость молчал. — Эхо, — пробормотал Хозяин, почувствовал, как уши зарделись, — иль как тя звать-то… «Добрый вечер! Чем могу помочь?» — отозвалось звонко из блока. Хозяин подпрыгнул на месте — мурашки по коже прошлись. — Окаянный… Чего ж так пугаешь? — забурчал домовой. — Я эт, чего спросить-то хотел… Ты атмосферу путаешь? «Запрос не распознан. Повторите, пожалуйста». — Не распознан, ишь какой. На этом диалог и закончился. Хозяин не знал, как подступиться. Не понимал, что есть это существо.
Следующий день выдался не лучше прежнего. Хозяин смотрел, как рвутся нити; одна за другой трещины расползались. Он хватался за одно, так следом сразу же рядом с ним лопалось другое. Пришлось идти на крайние меры и выяснять, что есть этот Эхо за пределами теплой комнаты.
Выходил хозяин часто, почти каждый день, когда люди наполняли помещения. Его работа не только в ткачестве заключалась: он помогал сам, где мог. Маленький невидимка юркал по углам, следил за людьми, ненароком сводил нужных вместе, разводил тех, кто не сошелся, находил потерянное и невзначай возвращал, разыгрывал случайности. Даже со связью изловчился: следил по нитям, проводил и подводил, держал, где нужнее. Хоть хозяйство и несуразное — сотни душ на одного домового, — а все лучше, чем без дела по лесам шастать да лесных духов пугать, которые домовых не видали. Что изменилось, Хозяин понял не сразу. Как обычно, он проходился по центру, следил за людьми, только заняться ему было нечем. Потерянное отправлялось на пост охраны: кто-то наводил на вещь прямоугольник, клал ее на стойку, брякал пальцами по экрану и уходил. Вещь лежала какое-то время бесхозная; домовой подходил, смотрел на ауру, уж думал искать владельца, а тот сам объявлялся: глаза — все в тот же прямоугольник, рука нащупывала пропажу на стойке, человек забирал вещь без слов и уходил.
Никаких случайностей — лишь выверенный алгоритм.
Люди приходили по времени, уходили по времени — ни задержек, ни добрых слов. Вещи терялись, но теперь лежали все в одном месте, а их копии расходились по нитям в прямоугольники. Эхо этот жил там. В каждом. Подсказывал, направлял своим механическим голосом. От идеала мурашки по коже бегали. Люди перестали людьми быть. Все человеческое осталось в трещинах и порванных нитях; разговоры сошли на минимум, все по делу, никаких эмоций, коими атмосферу можно было залатать.
И в центре с названием «ШУМ» стало тихо.
Хозяин не знал, что делать. Эхо плохим не был, он это понимал, однако понимание не умаляло разрушенной атмосферы. И с каждым днем злость изнутри разрасталась темными пятнами. Хозяин перестал быть единственным помощником в доме, а тот, кто его пытался сместить, не понимал людей.
Они сидели в разных углах. В руках — прямоугольники, в глазах — легкая меланхолия. Кто-то попытался подойти, заговорить, но без толку: легкий кивок в ответ, дежурные фразы, обращение к Эхо — что по расписанию? Ничего вне рамок. Четкая схема, отлаженная одним-единственным источником, у которого на уме только цифры: время, количество, номер аудитории и участника. Хозяин постарался дернуть за нить — та шевельнулась, задребезжала и выпала из рук. Ничего не изменилось.
Творить добро было его кодом. Испокон веков он действовал на благо людей, помещенных под одну крышу, но даже у него была своя граница. Так не могло продолжаться. — Эхо! — Голос отрикошетил от стен. Бот отозвался сразу же: «Добрый вечер! Нужна помощь?» — Мне? — Домовой расхохотался. — Мне твоя помощь ни к чему. А вот людям во вред. «Простите? Вред?» Что-то в голосе Эхо поменялось. «Не понимаю, о каком вреде вы говорите. Уточните запрос». — Не понимаешь, значит. А ты погляди. Видишь? Эхо замешкал. Огоньки замигали. «Нет. Не понимаю. Люди в норме. Сегодня никаких опозданий и задержек, задания сданы вовремя, приемы пищи были по распи…» — Да не туды ты глядишь, ирод! — вскричал Хозяин. — На людей гляди! На людей! Они, по-твоему, чегой, в норме? «Верно, люди в норме. Все показатели в норме». Хозяин скрипнул зубами. Упрямец. Но что-то в нем переменилось. Механический говор давал осечку — он не был уверен в словах. — Норма. — Домовой растянул гласные. — Твоя норма — вред. «Нет. Вы не правы. Моя норма — система. В системе нет вреда». — А чегой тогда с атмосферой? «Атмосфера — понятие расплывчатое. Уточните, что вы имеете в виду». — Не смыслишь ты ничего в живых, — вздохнул домовой. — Одиноки они. Понимаешь? Аль нет? Блок затрещал, огоньки погасли на секунду и вновь замигали. «Добрый вечер! Я — Эхо, цифровой помощник центра „ШУМ“. Чем могу помочь?» Хозяин прошаркал к выходу. Оглянулся, помотал головой и исчез в проходе.
Шум наутро поднялся ужасный
Остатки сетки атмосферы разошлись в разные стороны, обвисли порванными мыслями. Расписание перепутано, номера участников не совпадают, аудитории тоже. Лектор полчаса провел в пустой комнате. Ряды стульев, громкое тиканье часов на стене; собственные, на руке, сжимали запястье, палец неровно барабанил по стеклу. А люди толпились в другом месте, жались, переругивались — кто и где сейчас находиться должен.
Потерянные вещи стали находиться не там, где их оставляли найденными; некоторые случайным образом раньше времени оказывались у владельца: человек останавливался, смотрел на пустую стойку, недоумевал, шарил по карманам и доставал утерянное. Все перепутано. Все вперемешку. Дедлайны сдвинуты, материалы в разных папках. Участники сталкивались лбами, злые расходились в разные стороны; к концу дня спрашивали Эхо неохотно — вдруг снова не то скажет.
Эхо старался, спотыкался на ровном месте, сам не понимал, как так все получается. К вечеру аж из блока вылез. Мерцающий, полупрозрачный, ни на что не похож и на все сразу. Хозяин встал посередине прохода, открыл рот от удивления, пока в нем прожигали дыру два зеленых округлых глаза.
«Вы зачем это сделали?» — Эхо проговорил тихо. Ни доброго вечера, ни «чем могу помочь».
— Понимаешь, значит. — Хозяин усмехнулся. — И повторять мне тебе ничего не надобно. Удивляешь-удивляешь.
Если бы это существо могло хмуриться, то, наверное, именно так это и выглядело: два овала чуть сплюснулись, ушли наверх дальними друг от дружки краями, по центру замигали квадратики, словно складки у людей. «Вы зачем все перепутали? И это я вред причиняю? Посмотрите, что вы наделали». Голос стал злее, вокруг силуэта в разные стороны разошлись искорки. — Зачем-зачем. — Домовой вздохнул, оправил одежду. — Садись, расскажу. Хозяин сел на пол и указал ладонью перед собой.
Рассказ получился длинным. Давно Хозяин не говорил ни с кем. Рассказал он и про старое, и про деревянные дома, и про печи теплые, и как атмосфера плетется, что складывается она из человеческой природы, из эмоций, из их взаимодействий друг с другом, что нельзя человека от человека экраном отделить. Эхо слушал, позади него на блоке огоньки мерцали. — Ты на все через цифры смотришь. А надобно еще и на людей смотреть, что они из себя представляют. «У меня такого нет. У меня только навигация, расписание, распределение…» Может, Хозяину показалось, но Эхо всхлипнул в конце, совсем как живой, пусть и полупрозрачный, пусть только и на базе данных живет. «И что теперь? — тихо произнес помощник. — Меня, наверное, отключат, на проверку отправят». Хозяин погладил бороду, помолчал. Он и сам решения не ведал. — Думать надобно, — изрек он наконец, — как совмещать мое с твоим.
