В 2022 году издательский проект «Лед» запустил серию переводов книг современного немецкого философа корейского происхождения Бен-Чхоль Хана.
По любезному предложению шеф-редактора проекта Павла Костюка я согласился переводить их. В моем переводе вышли «Агония эроса», «Общество усталости», «Аромат времени» и «Кризис повествования», затем Станислав Мухамеджанов перевел «Топологию насилия» и «Метатеорию развлечения». Насколько мне известно, сейчас готовится выход еще трех переводов — «Инфократия», «Капитализм и влечение к смерти», «Дух надежды».
О Хане в последнее время говорят все больше. В прошлом году, например, New Yorker провозгласил его любимым философом интернета. Тем не менее в интеллектуальном мире, особенно в академии, часто можно услышать мнение, что его книги — это маленькие конспекты чужих книг.
Я считаю, что это чувство возникает из-за принципиальной лени Бен-Чхоль Хана, которую он считает частью своего политического кредо: он не стремится дать систематическое изложение своей мысли, оттого она и рассеивается среди цитат и примечаний к другим авторам. В этой статье я попытаюсь восстановить мысль Хана, по крайней мере, в тех работах, которые уже были опубликованы на русском языке.
Бён-Чхоль Хан — любимый философ интернета. Источник
О формах насилия («Топология насилия»)
Основная идея Хана состоит в том, что в современном обществе насилие перестает быть негативным и становится позитивным. В своей концепции Хан опирается на Фуко — на его работу «Надзирать и наказывать» и лекции о биополитике. В досовременных, премодерновых обществах (европейских обществах примерно до конца XVIII в.) и обществах модерна (тут границы еще более размыты, приблизительно до 90-х гг. XX в.) насилие служит для реализации суверенной и дисциплинарной власти соответственно. В первом случае речь идет о показательных кровавых казнях, во втором — о непубличных наказаниях за закрытыми дверьми тюрем.
Но и в том, и в другом случае насилие возникает из избытка негативности, оно предполагает границу между Я и Другим, между Эго и Альтер, другом и врагом, между тем, кто причиняет насилие, и тем, кто его испытывает.
Даже если в случае с обществами модерна насилие все больше интернализируется, производя послушного субъекта, оно продолжает носить негативный характер: субъект все так же осознает внешнюю инстанцию, угрожающую ему. Даже если она интернализируется как совесть, внутри психического аппарата послушного субъекта сохраняется дистанция между тем, кто приказывает, и тем, кто исполняет. Это Хан демонстрирует на примере того, как Фрейд описывает топологию психики, через постоянное разграничение Я, Оно и Сверх-Я.
В современном обществе позднего модерна, или, как его называет Хан, в обществе достижений (в переводе Станислава Мухамеджанова — в «обществе производительности»), насилие, предполагающее избыток позитивности, наоборот, осуществляется субъектом над самим собой, поскольку он как раз не умеет проводить границу между собой и Другим. Именно поэтому насилие так сложно заметить и может показаться, что современный мир преодолел его. Но это не так. Просто теперь насилие носит не негативный характер запрета и наказания, наоборот, это постоянно мотивирующий призыв быть свободным, быть самому себе предпринимателем, испытывать как можно больше опыта, расти над самим собой, быть продуктивным, в общем — достигать «успешного успеха». Поскольку образы этого успешного успеха обещают субъекту счастье, ему кажется, что это соответствует его собственным потребностям и интересам, тогда как на самом деле это способ существования современного капитализма. И из-за неразличения самого себя и Другого, рисующего на экранах смартфонов образы успешной жизни с миллионами подписчиков, субъект достижений и начинает насиловать самого себя, не замечая этого. Эксплуататор полностью отождествляется с эксплуатируемым.
О психических болезнях современности («Общество усталости»)
Это насилие позитивности, происходящее через императив «Ты можешь», изматывает субъекта достижений. Он должен быть постоянно начеку, искать все новых связей и возможностей для реализации проектов, быть гибким, перескакивать со ссылки на ссылку в поисках способов самореализации. Отсюда страх упущенных возможностей, постоянная тревожность, а в пределе — список болезней, которые Хан считает ключевыми диагнозами современности: синдром эмоционального выгорания, синдром дефицита внимания и гиперактивности, пограничное расстройство и, наконец, депрессия.
Депрессию Хан считает лучшим олицетворением общества достижений из-за той аморфности, бесхарактерности, которую принимает страдающий ею субъект. Если субъект дисциплинарного общества подвергался муштре, затачивавшей его характер под нужды экономики, то позитивное насилие общества достижений, наоборот, состоит в том, чтобы лишить человека всякого характера.
Его задача — сделать человека таким, чтобы он ни от чего не отказывался, искал новый опыт, был готов перестроить свои навыки и умения под новые возможности. В итоге лицо человека сводится до смайлика, маски, которую можно выставить в соцсетях, но за ней скрывается пустота, то, что на сегодняшнем жаргоне называют «dead inside».
Это чувство Хан прекрасно демонстрирует на примере рассказа Германа Мелвилла «Писец Бартлби», главный герой которого изнуряет себя в постоянном труде, к которому в обществе достижений сводится вся жизнь. Из-за неспособности субъекта отделить себя от Другого или провести подобное разделение внутри себя он не может насладиться плодами своих трудов, он не может вознаградить себя и постоянно думает, что он сделал недостаточно. Именно поэтому в современном обществе так сложно отдыхать: отдых тоже должен быть продуктивным, время отдыха и время работы сливаются, и досуг как свободное времяпрепровождение вообще оказывается невозможен. В итоге жизнь субъекта достижений сводится к постоянной самоэксплуатации, в которой раб и господин больше уже не могут быть различены, а значит, невозможно и диалектическое снятие противоположности, невозможно стать самому себе хозяином. Для диалектики в гегелевском понимании в обществе достижений не хватает негативности, нужной хотя бы уже для обнаружения антагонизма.
О невозможности любви («Агония эроса»)
Из-за нехватки негативности оказывается невозможен не только отдых, но и любовь. Любовь предполагает способность видеть в другом Другого, кого-то, не сводимого к нам самим и радикально отличающегося от нас самих. Хан интерпретирует Гегеля таким образом, что синтез предполагает не нейтрализацию антитезиса, восстановление тезиса на новом уровне, но связывание тезиса и антитезиса так, как они есть, в их полной чуждости по отношению друг к другу, при которой они, однако, согласны жить друг с другом (в скобках отмечу, что это довольно распространенное в современной философии истолкование гегелевской диалектики, начало которому положил, например, Адорно в «Негативной диалектике»; влияние этой идеи можно увидеть также в материалистической диалектике Славоя Жижека и в коинсидентологии Йоэля Регева). Так оказывается возможно заключение как форма синтеза: заключают дружбу, заключают договор и — любовь.
Но субъект достижений не видит в другом Другого. В другом он видит только зеркало для самого себя, для того, чтобы постоянно удовлетворять свое неудовлетворимое нарциссическое желание соответствовать Идеалу-Я.
Таким образом субъект достижений оказывается не только депрессивным, но и нарциссическим. Если другой нарушает целостность субъекта, если он вдруг делает не то, чего хотел бы субъект, связь либо должна быть расторгнута, либо другой должен понести наказание. Тем самым любовь деградирует до договорных отношений, в которых любовь, как и досуг, деградирует до труда.
Кадр из фильма «Пятьдесят оттенков серого» Источник
Хан иллюстрирует это на примере романа «Пятьдесят оттенков серого», в котором эротические отношения осуществляются на основе договора, очень четко прописывающего роли участвующих сторон и запрещающих делать то, чего не способен принять другой. В таком случае, правда, возникает вопрос, на который сам Хан не дает ответа: если любовь предполагает обходительность, дистанцию и учет радикально инаковой воли Другого, то как можно достичь этого без принятия подобных ограничений, способствующих удержанию этой самой дистанции?
Как можно сохранить негативность Другого, если не договориться о правилах отношений с ним, в которых Другому как раз предоставлялась бы свобода для своих собственных желаний и потребностей, для возможности, например, сказать стоп-слово?
Я думаю, дело тут не в договоре как таковом, а в удержании самой возможности договариваться. Заключенный договор, поскольку он заключен, представляет собой мнимый синтез, в котором двое возвращаются к своим собственным границам и остаются в них, так что отношений в особом смысле этого слова больше и нет. Сама открытость к возможности заключения и пере-заключения договора — вот ключ к настоящему синтезу, к заключению настоящей любви, в которой границы сохраняются, но оказываются частично проницаемыми. Именно поэтому подлинная любовь не терпит договорных отношений, отношений по договору, но невозможна без способности договариваться. Договор исключает негативность, любовь же заключает ее в себе.
Критика новых медиа («Кризис повествования»)
Негативность Другого отменяется и новыми медиа. Основная форма представления себя другим в социальных сетях — это перечисление своих достижений через информирование остальных об отдельных событиях и фактах своей жизни. Так жизнь выставляет сама себя напоказ, позволяя осуществлять над собой власть и производя знание о самой себе в новых прозрачных цифровых паноптикумах. Тем самым парадигмальной формой медиации в новых медиа становится информация.
Поэтому в кризисе оказывается вообще способность современного человека к повествованию. Сториз, формат, которым теперь испещрены все социальные сети, в действительности не рассказывают никаких историй. Вместо сторителлинга имеет место сториселлинг: способ продать себя или свой продукт через некий симулякр истории, который в действительности есть просто перечисление разрозненных фактов. Хан использует игру слов, чтобы выразить это: мы разучились рассказывать (erzählen), мы умеем только перечислять (zählen). Со своей стороны отмечу, что одним из детищ сториселлинга сегодня является инфостиль — выжатый, сухой и скучный язык, которому учат нас поборники новых медиа и создатели контента, воображая, что их инфостилярит чем-то лучше столь презираемого ими канцелярита.
Инфостиль перечисляет, но не повествует.
В равной мере новые медиа ставят под угрозу и само познание, как мы привыкли его себе представлять, начиная с древних греков. Как считает цитируемый Ханом Крис Андерсон, главный редактор Wired, в обществе больших данных и нейросетей нам уже не нужна теория, способная объяснить данные, то, что мы наблюдаем. Анализ больших данных позволяет производить предсказания и выстраивать модели, не создавая никаких объяснений, работая исключительно с имеющейся информацией. Хан указывает на то, что без больших и смелых теорий наука и философия не смогут преобразовывать мир, а лишь будут воспроизводить уже имеющееся, а мышление сведется к вычислению.
Исчезновение длительности и ускорение («Аромат времени»)
Вместе с любовью и повествованием в обществе достижений кризис охватывает и время. В досовременных, премодерновых обществах время упорядочивалось с помощью цикличных структур, смены времен года, чередований посевов и покосов. Христианство и авраамические религии в целом изменили этот временной порядок: теперь время развернулось в единую линию, ведущую к концу истории в форме пришествия Спасителя. Однако внутри этого движения все еще сохраняются циклы: религиозные календари состоят из повторяющихся ежегодно праздников, что сохраняет ритмичность времени, задает его размеренный ход.
