Глава II. Московский концептуализм: романтическая линия
Романтический концептуализм формируется как ответ на кризис представлений об искусстве, унаследованный от авангарда. Осознав условность сходства между произведением и изображаемым объектом, художники смещают внимание с материальной формы на способы восприятия и интерпретации. Искусство для них становится способом раскрытия индивидуального опыта художника и зрителя.
(Рис. 89) И. Чуйков, «Спасательный круг», 1987.
Такой подход сохраняет авангардную установку на исследование языка искусства, но переосмысливает её в личностном, почти интимном ключе: в условиях позднесоветского и постсоветского времени, когда утопические культурные модели утратили актуальность, возникает стремление понять, как эстетическое переживание может соотноситься с внутренней жизнью человека и его опытом существования в меняющейся реальности.
Эрик Булатов
Эрик Булатов наследует авангарду прежде всего на уровне метода — в стремлении анализировать структуру видимого и выявлять механизмы восприятия, скрытые за кажущейся очевидностью изображения. Его живопись превращается в исследование возможностей картины как автономной системы, продолжая линию супрематизма и конструктивизма, где плоскость, знак и линия обладают собственной выразительностью и образуют основу художественного мышления.
(Рис. 90) Э. Булатов, «Разрез», 1965–1966 / (Рис. 91) И. Клюн, «Сферическая композиция», 1923.
(Рис. 92) И. Э. Булатов, «Чёрный туннель», 1964 / (Рис. 93) Э. Булатов, «Автопортрет», 1968 / (Рис. 94) Э. Булатов, «Диагональ 1», 1966.
В ранних работах художника свет, разрез и диагональ функционируют как элементарные операции, демонстрирующие, как линия организует поверхность холста и формирует пространственные отношения. Близость к авангарду проявляется в опоре на формальные средства, однако Булатов неизменно соотносит их с наблюдаемой реальностью, сопоставляя абстрактную геометрию с конкретным мотивом и превращая эксперимент с плоскостью в размышление о природе видения.
(Рис. 95) Э. Булатов, «Горизонт», 1971– 1972 / (Рис. 96) К. Малевич, «Скачет красная конница», 1932.
Картина «Горизонт» фиксирует существенный поворот в его методе: линия горизонта и цветовые полосы действуют как конструктивный каркас. Горизонт теряет связь с ландшафтом и становится внутренней границей композиции, организующей изображение и распределяющей глубину. Возникает характерное для Булатова напряжение между атмосферой пейзажа и жёсткостью линейной структуры, когда пространство одновременно стремится в глубину и удерживается на поверхности.
«Для меня очень важна конструктивная сторона дела. Но я не могу ее принять как чистую форму. Конструкция картины одновременно выполняет для меня другую функцию — содержательную функцию», — Эрик Булатов [12, c. 26].
(Рис. 97) Э. Булатов, «Опасно», 1973 / (Рис. 98) Э. Булатов, «Осторожно», 1973.
В произведениях, где текст включён в живописную среду, эта логика получает новое развитие: слово превращается в пространственный элемент. Надпись теряет смысловую самостоятельность, задаёт направление взгляда и становится осью, вокруг которой разворачивается глубина.
(Рис. 99) Э. Булатов, «Тучи растут», 2007 / (Рис. 100) Э. Булатов, «Иду», 1975 / (Рис. 101) Э. Булатов, «Нью-Йорк II», 1989.
(Рис. 102–103) Э. Булатов, «Диалог с Мондрианом», 2000.
В работах с решётками, наложенными на небо, воздушная среда приобретает жёсткую геометрию. Решётка замещает перспективу, превращая небо в экран, на котором выявляются условия зрительного восприятия. Так прямое наблюдение природы переходит в анализ её оптических законов.
(Рис. 104) «Точка», из серии «Вот», 2003–2005 / (Рис. 105) К. Малевич, «Чёрный супрематический квадрат», 1915.
Булатов также исследует свет через противопоставление чёрного и белого. В работе «Точка» чёрное поле — это не «нуль форм» [13, c. 5], как у Малевича. Оно выступает медиальной поверхностью, пограничным экраном, в котором свет либо исчезает, либо пробивается вертикальной полосой. Художник раскрывает предел изображения, его способность удерживать напряжение между пустотой и формой, цветом и словом.
В серии «Вот» чёрное и белое образуют единую систему, где граница действует как активный механизм восприятия. Так складывается булатовская логика картины — логика предела, в которой авангардная идея нулевой точки живописи получает новое, аналитическое прочтение.
(Рис. 106–108) Э. Булатов, Работы из серии «День — ночь», 2006 / (Рис. 109) Э. Булатов, «Откуда я знаю куда», 2009 / (Рис. 110) Э. Булатов, «Вот», 2001 / (Рис. 111) Э. Булатов, «Куда», 2009.
(Рис. 112) Э. Булатов, «Дорога», 1996 / (Рис. 113) Э. Булатов, «Дверь», 2009.
Олег Васильев
Олег Васильев занимает особое место в поставангардной живописи: его метод формируется на пересечении конструктивистской рациональности и глубоко личного, экзистенциального переживания. Подобно художникам русского авангарда, он понимает картину как автономную систему, где пространство не имитирует реальность, а задаёт принцип организации изображения. Однако в отличие от авангардной установки на «обнуление» формы, Васильев насыщает структуру картины опытом памяти, световой психологией и состоянием внутреннего присутствия.
(Рис. 114) О. Васильев, «Высокое пространство», 1968 / (Рис. 115) И. Клюн, «Красный свет. Сферическая конструкция», 1923.
(Рис. 116–118) О. Васильев, серия «Горизонт», 2008.
Эта установка особенно ясно проявляется в пространственных композициях, где художник исследует границы между абстрактным и фигуративным. Пространство строится через мягкие градиенты и размытые цветовые плоскости, создающие «плавающую» глубину, неподчинённую линейной перспективе. Здесь конструктивная логика получает новое содержание: структурообразующей силой становится свет, воспринимаемый как внутренняя энергия, объединяющая элементы изображения
«Малевич явился для меня великим первооткрывателем, паломником к высотам интеллектуального искусства, мифическим героем, провозгласившим бездну „черного квадрата“ и „белое ничто“…», — Олег Ваильев [14, c. 32].
(Рис. 119) О. Васильев, «Преодоление пространства», 1965.
В картине «Прогулка» Васильев развивает авангардный интерес к устройству пространственной сцены, но переосмысливает его в направлении личного переживания. Композиция раскрывается навстречу зрителю: пустой передний план создаёт эффект приглашения, а глубина формируется не перспективой, а смещением световых зон. Вход в картину превращается в состояние — тихое, неподвижное, удерживаемое световой логикой.
(Рис. 120) О. Васильев, «Первая прогулка весной», масло на холсте, 1989 / (Рис. 121) А. Родченко, «Композиция 35. Отрыв цвета от формы», 1910-е.
